Светлана Корниенко «пушкиниана»

Светлана Корниенко


«ПУШКИНИАНА» МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ:

ЧТЕНИЕ КАК ТЕКСТОПОРОЖДЕНИЕ1


Последним из поэтов был Орфей…

Не только лишь поэт, критик либо артист, но даже зритель и читатель вечно творят Гамлета…


И. Анненский. Что такое поэзия


Российский модернизм Светлана Корниенко «пушкиниана» до возникновения первого «моего-пушкинского» текста Цветаевой («То, что было») провел «вчитывание» и перечитывание поэта в контексте новейшей художественности. К календарному 20-му веку релятивистский пафос затихает и отторжение Пушкина, выразившееся в ранешней Светлана Корниенко «пушкиниана» символистской критике и нашедшее гротескное отражение в «Мелком бесе» Ф. Сологуба, обращается в такую специфическую форму «освоения» как «присвоение». Пушкин интенсивно на реминисцентном уровне внедряется в место символистских журналов, текстов. Но пушкинские реминисценции нередко Светлана Корниенко «пушкиниана» появляются вне пушкинских сюжетов, переподчиняются воле и сюжетам интерпретатора – нового создателя, преодолевающего подчинением пушкинского текста собственному (воззванием первичного во вторичное), индивидуальный онтологически данный творцу «страх влияния» [Блум 1998].

Пушкинские предпочтения Светлана Корниенко «пушкиниана» Марины Цветаевой более явственное выражение получают в тексте 1926 года «Ответе на анкету». Позволим для себя привести три куска, тесновато связанных меж собой:


  1. Наилюбимейшие стихи в детстве – пушкинское “К морю” и лермонтовское “Горячий Светлана Корниенко «пушкиниана» ключ”. Два раза “Лесной правитель” и “Erlkönig”. Пушкинских “Цыган” с 7 лет по сегодняшний денек до страсти. “Евгения Онегина” не обожала никогда.

  2. Возлюбленные вещи в мире: музыка, природа, стихи, одиночество. Полное равнодушие к общественности, театру Светлана Корниенко «пушкиниана», пластическим искусствам, зрительности

  3. Литературных воздействий не знаю, знаю людские

[Цветаева 1997, IV/2, с. 210].


Последний цветаевский пассаж, провокационно обращенный как к современникам, так и будущим исследователям, имеет интенциональную природу, определяя как отношение Цветаевой к Светлана Корниенко «пушкиниана» миру и с миром, так и с современным ей литературным процессом. В 1922 году В. Брюсов в собственной грустно известной работе «Вчера, сейчас и завтра российской поэзии» обусловил место Цветаевой в ряду литературных Светлана Корниенко «пушкиниана» эпигонов: «Иные не дали ничего самостоятельного, ни в содержании, ни по форме. Таковы Марина Цветаева (“Версты”, 1922), В. Ходасевич (“Методом зерна”, 22 г., стихи в журнальчиках, почему-либо превознесенные А. Белоснежным), Г. Чулков…» [Брюсов Светлана Корниенко «пушкиниана» 1987, с. 463]. Досадная для поэтического самосознания интенция Брюсова становится формальным стимулом, реакцией на который будет рефлексия более общего, универсального порядка: о предназначении и «деле» поэта. В цветаевской самоидентификации, определении себя в качестве Светлана Корниенко «пушкиниана» поэта, принципиальное место занимает пушкинский миф.

В пушкиниане начала ХХ века, отличающейся феноменологичностью2 культурного кода, ключевое значение придается агональному нюансу в мифопостроении. Пушкинский культурный код Марины Цветаевой растет из отталкивания, преодоления Светлана Корниенко «пушкиниана» брюсовского аналога, а цветаевский «Мой Пушкин» (1937), с актуализированными в нем образными доминантами стихии, неистовства (тут и дальше курсив наш. – С. К.) и пр., выступает в качестве агона брюсовского «Моего Пушкина» (1929), большая часть Светлана Корниенко «пушкиниана» статей которого, написанных и размещенных сначала 20-х годов, посвящено политическим либо формальным нюансам пушкинского текста, «аполлоническому совершенству» поэта. Брюсов и Пушкин, дела которых строятся в культурном пространстве Цветаевой по антагонистической модели: «Волей чуда – весь Светлана Корниенко «пушкиниана» Пушкин. Волшебство воли – весь Брюсов» [Цветаева 1997, IV/1, с. 16], оказываются на различных полюсах осознания поэзии. Создание же личного пушкинского кода и утверждение его в качестве универсального нереально без поражения, подрыва, как кода предшествующего Светлана Корниенко «пушкиниана», так и его создателя. В посвященном Брюсову эссе «Герой труда» (1925), формируется антиобраз поэта, отталкиваясь от которого (через отрицание отрицания), можно сконструировать поэтический эталон, связанный в сознании Цветаевой с фигурой Пушкина.

Источниками цветаевских детерминант Светлана Корниенко «пушкиниана» брюсовского мифа становятся две работы современников Цветаевой – М. Волошина и С. Парнок. Такие составляющие брюсовского мифа как столичность («римскость»),3 пластичность (скульптурность, антимузыкальность), воля («Страсть изваяла его как поэта, страшная страсть, которая Светлана Корниенко «пушкиниана» двигала Наполеонами, Цезарями и Александрами, – воля к власти») [Волошин1988, с. 408] – отыскали воплощение в «Валерии Брюсове» Максимилиана Волошина. Эти же полностью известные в контексте модернистской парадигмы ницшеанские детерминанты аполлонического мифа отыщут отражение еще Светлана Корниенко «пушкиниана» в одном претексте «Героя труда» – в рецензии Софьи Парнок (Андрея Полянина) «По поводу последних произведений Валерия Брюсова («Семь цветов радуги». «Египетские ночи»)» (1917). Комментируя строчки: «Мой монумент стоит, из строф созвучных сложен Светлана Корниенко «пушкиниана». / Орите, буйствуйте, – его вам не свалить» – Парнок язвительно замечает: «Брюсовский “Монумент” – примечательнейший эталон самохарактеристики. Мы знаем очередной таковой – в Генуе, на Campo Santo. Посреди богатых мраморных изваяний стоит одно, изображающее даму, украшенную Светлана Корниенко «пушкиниана» ожерельем из баранок. Необычность такового декорации завлекает внимание. Надгробная надпись говорит: “Я всю жизнь вела торговлю баранками, чтоб накопить средства для себя на монумент в Campo Santo”. – Брюсов всю жизнь писал стихи, чтоб приобрести Светлана Корниенко «пушкиниана» для себя монумент на парнасском кладбище, “где Данте, где Вергилий, где Гете, Пушкин где”» [Парнок 1999, с. 75].4 «Булочница в надгробной надписи поминает баранки, Брюсов – строфы, странички и т.п. Музыку он раздел, как Светлана Корниенко «пушкиниана» труп. И мастерство поставил он подножием искусства. Он стремился воздвигнуть на этом подножии настоящие выси, и справедливость просит признать, что он умел заставлять свою мечту к подлинному творчеству. Если по бессчетным стихотворным Светлана Корниенко «пушкиниана» и житейским работам Брюсова проследить границы его творческих способностей, эта превосходный остервенелость воли производит воистину стршное воспоминание: Брюсов создавал поэта из чистейшего “ничего”» [Парнок 1999, с. 77–78].

«Брюсов не человек, а образ» [Парнок 1999, с Светлана Корниенко «пушкиниана» 84] – резюмирует в конце собственной статьи Софья Парнок. Составляющие этого «образа»: поэт с «остервенелой волей», раздевающий «музыку как труп» – указывают на травестийную природу брюсовской версии аполлонического мифа. Прототипом («фоном»), на котором явственно Светлана Корниенко «пушкиниана» видна искаженность, неправильность «фигуры» – поэта Валерия Брюсова, для всех создателей антимифа (и Волошина, и Парнок, и, потом, Цветаевой) становится хрестоматийная работа Ф. Ницше «Рождение катастрофы из духа музыки», подсвеченная коннотатами Светлана Корниенко «пушкиниана» из более важной «Так гласил Заратустра» (в компоненте – «воля к власти»). В ницшеанском трактате редуцированная воля, отделенная от аполлонической иллюзии, мыслится как категория внеэстетическая: «Воля есть нечто неэстетическое по существу; но музыка является Светлана Корниенко «пушкиниана» как воля» [Ницше 2000, с. 82]5. «Остервенелость воли» – брюсовский атрибут в интерпретации С. Парнок апеллирует к ницшеанской «алчности воли», от которой настоящий лирик – «дионисически-аполлонический гений» [Ницше 2000, с. 71] – Орфей должен быть свободен. «Вот в чем парадокс Светлана Корниенко «пушкиниана» лирика: в качестве аполлонического гения он истолковывает музыку в виде воли, меж тем, как сам он, полностью свободный от жадности воли, является незапятнанным неомраченным оком солнца» [Ницше 2000, с. 83] – так обуславливает связь Светлана Корниенко «пушкиниана» воли и поэта германский философ.

В специфичной цветаевской поэтической энциклопедии (поэты на буковку «Б») брюсовская «алчность» противопоставлена орфичности Блока и аполлоничности Бальмонта: «Бальмонта Аполлон всегда добивался, и Бальмонт в заботы суетного Светлана Корниенко «пушкиниана» света никогда не погружался, и святая лира в его руках никогда не молчала» [Цветаева 1997, IV/1, с. 271] – полностью в системе пушкинских координат Цветаева определяет место в культуре К. Бальмонта. Спасение же Пушкина от Светлана Корниенко «пушкиниана» В. Брюсова заключается в отталкивании, неприятии аполлонического толкования вида поэта. Если Брюсов оказывается персонифицированным воплощением Рима,6 то пространственным центром пушкинского мифа становится Африка, «глухая провинция у моря» римского мира. Если детерминантом Брюсова Светлана Корниенко «пушкиниана» является – аполлоническая воля, то Пушкина – дионисийское чувство. Одним из проявлений глубинной стихийности которого можно считать вулканичность: «Аполлоническое начало, “золотое чувство меры” – разве Вы не видите, что это только всего: в ушах лицеиста застрявшая латынь Светлана Корниенко «пушкиниана». Пушкин, создавший Вальсингама, Пугачева, Мазепу, Петра – изнутри создавший, не создавший, а извергший… Весь Вальсингам – эстерриоризация (вынесение за границы) стихийного Пушкина [Цветаева 1997,V/2, с. 29].

«Любимый» и «нелюбимый» Пушкин… Выбор стратегии чтения в читательском Светлана Корниенко «пушкиниана» космосе Цветаевой мотивируется степенью совпадения «чужого» пушкинского текста и «своего» цветаевского, возможностью поэтической конвертации. Свои пушкинские предпочтения Цветаева прямо именует, но более ясно перечень «цветаевского Пушкина» проявился в переводах Цветаевой на французский Светлана Корниенко «пушкиниана» язык, мотивация выбора текстов для перевода: «Мои любимые». Выбор текстов для переводов симптоматичен: «Песня Председателя из «Пира»», «Бесы», «Брожу я повдоль улиц гулких…», «Стихи, сочиненные ночкой во время бессонницы», «Поэт Светлана Корниенко «пушкиниана»». При этом этот выбор определяется не столько в локальном направленном на определенную тематику совпадении каждого из нареченных пушкинских текстов с некими цветаевскими, сколько в общей дионисийской семе, воплощающей «неистовство», «страстность», «стихийность», принципиальные составляющие Светлана Корниенко «пушкиниана» идентификации и самоидентификации Цветаевой. Эти же детерминанты мифа становятся базовыми для цветаевской версии пушкинского мифа. Методом мифологизации поэта является вчитывание универсальной синтетической орфо-дионисийской мифопоэтической матрицы (миф о страдающем, вечно Светлана Корниенко «пушкиниана» умирающем и настолько же вечно рождающемся поэте)7 в личную и поэтическую биографию Пушкина. Необходимо отметить и очевидную нарциссическую коннотацию вида «Моего Пушкина» практически наделяемого всеми своими атрибутами – «любимыми вещами»: «музыкой, природой, стихами, одиночеством Светлана Корниенко «пушкиниана»» [Цветаева 1997, IV/2, с. 212].

«Пушкин был мой 1-ый поэт, и моего первого поэта – убили», «русский поэт – негр, поэт – негр, и поэта – убили» [Цветаева 1997, V/1, с. 58]. Принципиальной составляющей концепта «первый поэт» в цветаевской интерпретации Светлана Корниенко «пушкиниана» является неснятый полисемантизм. Во огромном количестве статей, эссе, писем (в особенности Пастернаку и Рильке) Цветаева актуализировала вторичное значение идиомы «первый поэт» – «по порядку счета начальный», «начальный, извечный, прошлый наперед других по времени» на фоне Светлана Корниенко «пушкиниана» мерцающего основного: «первый – “главный, значимый, важный”, “наилучший, превосходнейший”» (В. Даль). В письме, касающемся французских переводов Пушкина, Цветаева утрируя концептуализирует образ поэта до «страдающего поэта – негра»: «Пушкин был некрасив. Он был быстрее уродцем Светлана Корниенко «пушкиниана». Малеханького роста, смуглый, со светлыми очами, негритянскими чертами лица – с обезьяньей живостью (так его и называли студенты, которые его любили) – итак вот, Андре Жид, я желала, чтоб в последний раз Светлана Корниенко «пушкиниана», моими устами, этот негр-обезьяна был назван “ангел мой родной”. Через 100 лет – в последний раз – ангел мой родной» [Цветаева 1997, VII/2, с. 228]. «Негрская» составляющая воссоздает общее эллинское внутреннее место Пушкина, апеллирующее к представлению Светлана Корниенко «пушкиниана» об Африке как изначальном,8 «диком» мире, рождающем миф, рождающем поэта.9

«Африканскость», стихийность, дикость напористо будила Цветаева в воззваниях к тем, кто, по ее воззрению, являлся воплощением орфического начала в реальном. В 1931 г. именитом Светлана Корниенко «пушкиниана» письме к Пастернаку («первому поэту») она предлагала «ощутить негрскую кровь в себе» [Цветаева 1997a, с. 442]. Данный неслучайный пассаж, истоками восходя к данной еще в ранешних размышлениях Цветаевой типологии поэтов: «парнасцев» и «везувцев» («везувцы Светлана Корниенко «пушкиниана» – я» [Цветаева 1997а, с. 308] признается Цветаева Пастернаку в феврале 1925), начинает зарастать откровенными платоническими коннотатами, скрещивающими и так усложненный орфо-дионисийский миф с очень дорогим, заветным для Цветаевой мифом об Светлана Корниенко «пушкиниана» Андрогине.

Создание Безупречного творения, новое рождение орфического андрогина может быть через проявление-пробуждение – «везувского» дионисийского цветаевского мира в аполлоническом – парнасском. И напористое рвение к союзу с Поэтом, наделяемым в поэтических посланиях Цветаевой парнасскими атрибутами Светлана Корниенко «пушкиниана» («молодой орел» – О. Мандельштам, «поэт-альпинист» – Н. Гронский), и синтетический орфико-пушкинский пафос деторождения сложным образом связанный с еще одним романом с поэтом являются частью «программы» сотворения божественного поэтического Андрогина Светлана Корниенко «пушкиниана» – безупречного творения. Так, к примеру, в родившейся по окончанию платонического романа с Мандельштамом, Ире Цветаева подчеркивает: «прелестный броский рот – круглый расплющенный нос – что-то негритянское в строении лица – белоснежный негр. – Ирина» [Цветаева 2001, II, с Светлана Корниенко «пушкиниана». 84]. Рождение Мура – «воскресного дитя» – в разгар эпистолярного романа с Пастернаком перед романом с Рильке – полностью сознательно интерпретируется через орфо-дионисийский семантический код, дарующий «чудесному малышу власть над стихиями, животными и птицами: «Он Светлана Корниенко «пушкиниана» (новорожденный Мур – С. К.) будет осознавать язык животных и птиц». «В самую секунду его рождения – на полу, около кровати зажегся спирт, и он стал во взрыве голубого пламени. А на улице Светлана Корниенко «пушкиниана» неистовствовала метель, Борис, снежный вихрь с ног валило. Единственная метель за зиму и конкретно в его час!» [Цветаева 1997, VI/1, с. 243].10

По этой же модели (альянс 2-ух поэтов, дионисийского и аполлонического начал, пробуждающихся в Светлана Корниенко «пушкиниана» творениях)11 выстраиваются дела Цветаевой, «преодолевающей смерть», с умирающими (Блок, Рильке) и «вечно умирающим поэтом» – Пушкиным. «Встретились бы – не умер» [Цветаева 1997, VI/1, с. 236] – так Цветаева определяет судьбоносность невстречи с А. Блоком Светлана Корниенко «пушкиниана», «наколдованной» своими «Стихами к Блоку».12 Последнее письмо, обращенное к уже умершему Рильке, начинается: «Год кончается твоей гибелью? Конец? Начало!» [Цветаева 1997, VII/1, с. 74]. В пушкинских текстах смертоносное кукольное женское начало (Наталья Гончарова, внучка Пушкина Светлана Корниенко «пушкиниана») – антитеза «вечно оживляющей» поэта Цветаевой: «Пушкин – читаю, думаю, пишу – живой она же (внучка Пушкина – С. К.) живое подтверждение, что умер» [Цветаева 1997а, с. 449].

В работе И. Шевеленко «Литературный путь Марины Цветаевой» приводится большой эпизод Светлана Корниенко «пушкиниана» из «Моего Пушкина», в каком молодая Цветаева пишет «обломком горы на скале» пушкинское «К морю»: «…и я знаю, что на данный момент придет волна и не даст дописать, тогда и желание не Светлана Корниенко «пушкиниана» реализуется – какое желание? – ах, К Морю! – но, означает, уже никакого желания нет? – но, все равно – даже без желания! Я должна дописать до волны, а волна уже идет, и я как раз еще Светлана Корниенко «пушкиниана» успеваю подписаться:

Александр Сергеевич Пушкин –

И все смыто, как языком слизано…».

Исходя из убеждений исследователя, этот эпизод на генном уровне всходит к другому эпизоду «Моего Пушкина», в каком Цветаева прямо Светлана Корниенко «пушкиниана» идентифицирует поступок своей мамы, не вышедшей замуж за возлюбленного человека, с Татьяниным сюжетом: «Не было Татьяны – не было бы меня». Как показывает исследовательница, «рождаясь из пушкинского текста, Цветаева естественно наследует право и Светлана Корниенко «пушкиниана» на пушкинский текст и на пушкинское имя. Это право она и реализует…» [Шевеленко 2002, с. 370]. Эту интерпретацию можно несколько уточнить: Цветаева, «родившись» из пушкинского текста, в последнем эпизоде «Моего Пушкина» уже не рождается Светлана Корниенко «пушкиниана» из –, а рождает пушкинский текст, присваивая имя поэта, и возвращает его к орфо-дионисийскому первоистоку – в водную стихию.

Вернемся к анкете 1926 года. Неслучайность противопоставления возлюбленных «Цыган» и «К морю» «нелюбимому» «Евгению Светлана Корниенко «пушкиниана» Онегину» подтверждается в эссе: «Поэте о критике» (1926), где «Евгений Онегин» врубается в круг чтения обывателя-черни вровень с «Капитанской дочкой».13 Если под «любимыми» текстами пребывающая в орфо-дионисийском исступлении – забвении цветаевская героиня Светлана Корниенко «пушкиниана» подписывается (схожую цветаевскую стратегию воззвания «чужого» в «свое» М. Мейкин именовал «поэтикой присвоения»), то гетерономные, не надлежащие той части души Орфического Андрогина, с которым соотносит себя Цветаева, начинают не присваиваться, а усваиваться Светлана Корниенко «пушкиниана», вбираться в творческую лабораторию – материнское лоно цветаевского поэтического подсознания – перерождаться, переписываться и дописываться.

Перерождение пушкинского текста в процессе интерпретации происходит за счет смены интерпретационной доминанты: напористого культивирования-взращивания спящих (загерметизованных) составляющих дионисийского Светлана Корниенко «пушкиниана» потенциала (неистовства, страсти, исступления) в обычно понимаемых в качестве носителей аполлонического начала пушкинских персонажах. Такие переинтерпретированные пушкинские персонажи в свою очередь становятся поэтическими кодами самоидентификации, а самоидентификация – формой интерпретации усовершенствованного (нового) пушкинского Светлана Корниенко «пушкиниана» текста.


Литература


Цветаева 1997 (I–VII) – Цветаева М. И. Собрание сочинений: В 7-и томах. М.: Терра; Книжная Лавка – РТР, 1997.

Цветаева 1997а – Цветаева М. И. Неизданное. Сводные тетради. М.: Эллис Лак, 1997

Цветаева 2001 (I–II)– Цветаева М Светлана Корниенко «пушкиниана». И. Неизданное. Записные книги: В 2-х томах. М.: Эллис Лак, 2001.


Анненский 1990 – Анненский И. Ф. Стихотворения и катастрофы / Вступ. ст., сост., подгот. текста, примеч. А. В. Федорова. 3-е изд. Л.: Русский писатель, 1990 (Библиотека Светлана Корниенко «пушкиниана» поэта. Большая серия).

Блум 1998 – Блум Х. Ужас воздействия: Теория поэзии. Карта перечитывания / Пер. с англ. С. А. Никитина. Екатеринбург: Издательство Уральского муниципального института, 1998.

Брюсов 1987 – Брюсов В. Я. Вчера, сейчас и завтра Светлана Корниенко «пушкиниана» российской поэзии // Брюсов В. Я. Сочинения: В 2-х тт. Т. 2. М.: Художественная литература, 1987. С. 448-486.

Брюсов 1929 – Брюсов В. Я. Мой Пушкин: Статьи, исследования. Наблюдения / Под ред. Н. К. Пиксанова. М.; Л.: Госиздат РСФСР, 1929.

Войтехович Светлана Корниенко «пушкиниана» 2000 – Войтехович Р. Брюсов как римлянин в «Герое труда» М. Цветаевой // Блоковский сборник XV: Российский символизм в литературном контексте рубежа XIX-XX вв. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 2000. С. 182–195.

Волошин 1988 – Волошин М. А Светлана Корниенко «пушкиниана». Валерий Брюсов. «Пути и перепутья». Т. 1 собрания стихов, изд. «Скорпион», 1908 // Волошин М. А. Лики творчества / Изд. подгот. В. А. Мануйлов, В. П. Купченко, А. В. Лавров. Л.: Наука , 1988 («Литературные монументы. Большая Серия»). С. 407-416.

Лотман Светлана Корниенко «пушкиниана» 1979 – Лотман Ю. М. «Смесь мортышки с тигром» // Временник Пушкинской комиссии 1976. Л.: Наука. Ленингр. отделение, 1979. С. 110–112.

Ницше 2000 –– Ницше Ф. Рождение катастрофы из духа музыки: Вступление к Рихарду Вагнеру / Перевод с германского Светлана Корниенко «пушкиниана» Г. А. Рачинского. Предисл., послесл., комм. Б. Г. Соколова. СПб.: Азбука, 2000 (Сер. «Азбука-Классика: Философия»).

Парнок 1999 – Парнок С. (А. Полянин) По поводу последних произведений Валерия Брюсова («Семь цветов радуги». «Египетские ночи»)» // Парнок С. Я Светлана Корниенко «пушкиниана». Сверстники: книжка критичных статей. М.: Глагол, 1999. С. 73-84.

Шатин 2000 – Шатин Ю. В. Пушкинский текст как объект культурной коммуникации // Сибирская пушкинистика сейчас: Сборник научных статей / Сост., подгот. к печ. и ред. В Светлана Корниенко «пушкиниана». Н. Алексеева и Е. И. Дергачевой-Скоп. Новосибирск: ГПНТБ СО РАН, 2000. С. 231–238.

Шевеленко 2002 – Шевеленко И.Д. Литературный путь Цветаевой: Идеология – поэтика – идентичность создателя в контексте эры. М.: Новое литературное обозрение, 2002.


Примечания

1 Продолжением этой Светлана Корниенко «пушкиниана» статьи можно считать другую нашу работу: «“Tatiana furioza” Марины Цветаевой» (в печати).

2 См. работу Ю. В. Шатина [2000], в какой описывается смена сначала ХХ века культурного кода пушкинского мифа с универсального («Пушкин – наше всё» – А. Григорьев Светлана Корниенко «пушкиниана») на феноменологический («Мой Пушкин» – В. Брюсов, М. Цветаева, М. Ахматова).

3 Источники цветаевского текста и интересующий нас поворот темы представлены в работе: Войтехович 2000. Составляющими римского вида Брюсова, создаваемого текстом Цветаевой и Светлана Корниенко «пушкиниана» ее предшественников, исследователь считает: анималистичность, любовь к славе (власти), вторичность (по отношению к Греции). Показывает исследователь и на неоднозначность как цветаевского Брюсова, так и самой формулы герой труда: «В середине 20-х гг. “прошедшее” для Светлана Корниенко «пушкиниана» Цветаевой совершенно точно стояло выше “грядущего”. Через год после окончания эссе Цветаева именует в анкете “героем труда” и собственного отца [IV, с. 621], а позже – в прозе, ему посвященной, дает подабающее Светлана Корниенко «пушкиниана» его любви к Риму. “Римскость” для нее спецефическим образом связана со “спартанством” [IV, 622], которое Цветаева считала чуть ли не основным наследством, приобретенным от родителей и всего “поколения отцов”, а в записных Светлана Корниенко «пушкиниана» книгах ее не раз можно повстречать пожелание самой себе - оставаться “героем труда”». См. подробнее в сетевой версии; режим доступа: http://www.ruthenia.ru/document/397453.html

4 См. текст Брюсова и комментарий С. Парнок: «“И в длинноватом Светлана Корниенко «пушкиниана» списке, где Данте, где Вергилий, / Где Гете, Пушкин, где ряд дорогих имен, / Я имя новое вписал, чтобы вечно жили/ Преданья обо мне, идя через строй времен.” От этих неловких, умственно и Светлана Корниенко «пушкиниана» музыкально немощных стихов, в каких Пушкин, вследствие метрической неловкости Брюсова, преобразуется в какого-то неведомого “Пушкингде”, – до “Монумента” один шаг» [Парнок 1999, с. 75].

5 Отношение Цветаевой к Ницше и ницшеанству просит отдельного рассмотрения. Отметим Светлана Корниенко «пушкиниана» только устойчивость аксиологии: ценность для Цветаевой – особенности, личности поэта и неприятия массы, групповщины, «тенденции». С этих позиций нужно и обрисовывать цветаевские интенции, связанные с Ницше, лишь на самый 1-ый взор противоречивые Светлана Корниенко «пушкиниана». Приведем некие из их. Тезис: «Друг, просьба: пришлите мне книжку Ницше (по немецки) – “Происхождение катастрофы”. (Об Аполлоне и Дионисе). У меня никого нет в Б. Она мне на данный момент очень нужна» (Письмо Светлана Корниенко «пушкиниана» А. Бахраху от 29 сентября 1923 г. [Цветаева 1997, VI/2, с. 290]). Антитезис: «Я с горечью подозреваю Вас в ницшеанстве? – Ого! – Во-1-х, ницшеанство – и Ницше. Ницшеанство – как всякое “анство” – ЖИРЕНЬЕ НА КРОВИ. – Заподозрить Вас в нем, т Светлана Корниенко «пушкиниана».е. в таковой возмутительной дармовщине – и дешевке – унизить – себя. Но был – Ницше. (NB! Я без Ницше обошлась. Прочтя Заратустру 15 лет, я одно выяснила, другого не выяснила, ибо во мне Светлана Корниенко «пушкиниана» его не было – и не стало никогда. Я, в жизни, обожала Наполеона и Гете, т. е. с ними жизнь прожила.)» (Письмо А. Штейнгеру от 7 сентября 1936 г. [Цветаева 1997, VII/2, с. 188]). Синтез: «Но кроме нашей необходимости Светлана Корниенко «пушкиниана» в том либо ином явлении, есть само явление, его необходимость – либо чудесность в природе. И Ницше – есть. И рода мы 1-го!» [Там же].

6 Ср. два цветаевских «памятника»: Брюсову и Пушкину. «Три Светлана Корниенко «пушкиниана» слова являют нам Брюсова: воля, вол, волк. Триединство не только лишь звуковое – смысловое: и воля – Рим, и вол – Рим, и волк – Рим. Три раза римлянином был Валерий Брюсов: волей и волом Светлана Корниенко «пушкиниана» – в поэзии, волком в жизни. И не успокоится мое несправедливое, но жаждущее справедливости сердечко, покамест в Риме – хотя бы в отдаленнейшем из пригородов его – не встанет – в чем, если не в мраморе? – изваяние: СКИФСКОМУ РИМЛЯНИНУ Светлана Корниенко «пушкиниана» Рим» («Герой труда»). «Чудная идея Ибрагимова правнука сделать черным. Отлить его в чугуне, как природа прадеда отлила в темной плоти. Темный Пушкин – знак. Дивная идея – чернотой изваяния дать Москве лоскуток Светлана Корниенко «пушкиниана» абиссинского неба. Ибо монумент Пушкина очевидно стоит «под небом Африки моей». Дивная идея – наклоном головы, выступом ноги, снятой с головы и заведенной за спину шапкой поклона – дать Москве, под ногами поэта Светлана Корниенко «пушкиниана», море. Ибо Пушкин не над песочным бульваром стоит. А над Черным морем. Над морем свободной стихии – Пушкин свободной стихии» («Мой Пушкин»). Разумеется, что пушкинский монумент конструируется в поэтическом сознании Цветаевой как антитеза Светлана Корниенко «пушкиниана» брюсовскому монументу – «Герою труда» от «благодарного Рима». Монументальность, статуарность, соотнесенность с социумом, городом брюсовского памятника противопоставлена природности, стихийности, подвижности «Памятника-Пушкина». Мобильность монумента Пушкину (подвижный монумент в подвижной стихии) отсылает к героям «Медного всадника» и Светлана Корниенко «пушкиниана» «Каменного гостя». Схожая метонимическая проекция героя на поэта свойственна для модернистской иконографии Пушкина. См., к примеру, образ пушкинского монумента в стихотворении И. Анненского «Бронзовый поэт»: «И стали – и скамья, и Светлана Корниенко «пушкиниана» человек на ней / В неподвижном сумраке тяжелее и страшней. / Не шевелись – на данный момент гвоздики засверкают, / Воздушные кустики соединятся и растают, / И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет, / С подставки на травку росистую Светлана Корниенко «пушкиниана» спрыгнет» [Анненский 1990, с. 122]. «Глубь» – море, как и «высь» – небо в мифопоэтике Цветаевой связываются с музыкальным компонентом орфического сюжета. В подвижном «Памятнике-Пушкина», передвигающемся в подвижном небе «Африки в Москве», актуализируется мифологема эоловой арфы Светлана Корниенко «пушкиниана». Так «Памятник – Пушкину» преодолевает постылую Цветаевой статуарность и ворачивается к музыкальным, дионисийским первоистокам.

7 См. выражение о Рильке: «Германский Орфей, другими словами Орфей, сейчас явившийся в Германии» (Письмо А. А. Тесковой от Светлана Корниенко «пушкиниана» 15 января 1927 г. [Цветаева 1997, VI/2, с.26]).

8 В ницшеанском трактате дионисийская составляющая связывается с образом «изначального мира», а «дионисический живописец соединяется с Первоединым, его скорбью и противоречием, и воспроизводит этого Первоединого как музыку» [Ницше Светлана Корниенко «пушкиниана» 2000, c. 73].

9 Такая эмблема поэта – «Негр – обезьяна» показывает на переозначенность популяризованного широкой пушкинианой начала ХХ века прозвища поэта («смесь мортышки с тигром»). В работе Ю. М. Лотмана «Смесь мортышки с тигром» описывается генетика этой Светлана Корниенко «пушкиниана» пушкинской номинации: «Выражение «смесь мортышки и тигра» («tigre – singe») было пущено в ход Вольтером как черта нравственного вида француза. В период борьбы за пересмотр дела Каласа, в выступлениях в защиту Сирвена и Светлана Корниенко «пушкиниана» Ла Барра Вольтер не один раз обращался к этому виду. Он писал д’Аржанталю, что французы «слывут милым стадом обезьян, но посреди этих обезьян имеются и всегда были тигры» В письме Светлана Корниенко «пушкиниана» маркизе Дю Деффан он утверждал, что французская цивилизация «делится на два рода: одни это беззаботные мортышки, готовые из всего сделать потеху, другие — тигры, все раздирающие» [Лотман 1979, с. 111– 112]. Негритянская составляющая, внесенная Цветаевой в обычный вид Светлана Корниенко «пушкиниана» «поэта-обезьяны», внезапно снова отсылает нас к ницшеанскому трактату, источнику многих важных качеств и детерминант вида поэта. У Ницше «возвращение человека на ступени тигра и обезьяны» является уделом вавилонских сакей, на Светлана Корниенко «пушкиниана» которых «спускается с цепи самое дикое зверство природы» [Ницше 2000, с. 58–59]. Другую анамалистскую составляющую метафоры, опять-таки в связи с пушкинским мифом, Цветаева явит в пьесе «Феникс. Конец Казановы», где атрибутами героя станут «окраска Светлана Корниенко «пушкиниана» мулата, движения тигра, самосознание льва». Негритянская составляющая вида цветаевского Пушкина с одной стороны апеллирует к ницшеанскому виду изначального, дионисийского мира («дикого зверства природы»), с другой – имеет более близкий, тривиальный источник Светлана Корниенко «пушкиниана», первую статью брюсовского сборника «Мой Пушкин». Сначала статьи «Из жизни Пушкина» Брюсов пишет: «Пушкин был некрасив лицом. Он сам называл себя – «потомок негров безобразный» [Брюсов 1929, с. 9]. Цветаева подхватывает периферийный, не развитый Светлана Корниенко «пушкиниана» в брюсовской работе тезис, концептуализирует его, обращая в центральную тему собственного, антитетичного брюсовскому, «Моего Пушкина».

10 Особенной гордостью Цветаевой, не столько материнской, сколько эстетической, зафиксированной во огромном количестве письменных источников, была «округлость», «упитанность» Мура Светлана Корниенко «пушкиниана».

11 Аполлонические детерминанты вида поэта в «мандельштамовских» текстах Цветаевой и актуализация дионисийских сем в «цветаевских» текстах Мандельштама позволяет Цветаевой мифопоэтически осмыслять разрыв отношений. Отказ Мандельштама от нее – человека – определяется как отторжение дионисийской, стихийной Светлана Корниенко «пушкиниана» первоосновы поэта. «Орфей без лиры» – такой образ Мандельштама в «Моем ответе Осипу Мандельштаму»: «Вот ты передо мной нагой, вне чар, Орфей без лиры, вот я перед тобой, равный – брат для тебя и арбитр. Ты Светлана Корниенко «пушкиниана» был царем, но крушение либо прихоть загнали тебя нагого на нагой полуостров, где только две руки. Твой пурпур остался в море» («Мой ответ Осипу Мандельштаму» [Цветаева 1997, V/1, с. 305]. Профанационность вида Светлана Корниенко «пушкиниана» поэта проявляется на мифопоэтическом фоне, актуализированного Цветаевой хронотопа Острова (Лесбоса), куда по преданию прибило голову Орфея, смертью собственной породнившегося с Загреем – Дионисом. Образ уклонившегося от «священной жертвы» Мандельштама, и, как следствие оказавшегося в зазорном Светлана Корниенко «пушкиниана» состоянии – нагим на Лесбосе – коррелирует с навечно «отъезжающим поэтом» в более позднем эссе «История 1-го посвящения» (1931): «– Марина Ивановна! (паровоз уже трогается) – я, наверняка, тупость делаю! Мне тут (иду повдоль передвигающихся колес), мне Светлана Корниенко «пушкиниана» у вас было так, так… (вагон добавляет ходу, прибавляю и я) – мне никогда ни с… На другом конце платформы сиротливая кучка: рыдающая Аля: «Я знала, что он не возвратится!» – рыдающая через Светлана Корниенко «пушкиниана» ухмылку Надя – так и не выштопала ему носков! – ревущий Андрюша – уехали его колесики» («История 1-го посвящения» [Цветаева 1997, IV/1, с.148]). См. также стихотворение Мандельштама «Не веря воскресенья чуду…», где также актуализируется мотив бегства Светлана Корниенко «пушкиниана»: «Но в этой черной, древесной и юродивой слободе/ С таковой монашкою туманной остаться/ Означает, быть беде» (1916). Мандельштамовский герой, ускользающий от нее – судьбы, стихии, любви, персонифицированной в Марине Цветаевой, спасаясь от смерти Светлана Корниенко «пушкиниана», программирует свое будущее предстояние перед поэтом-амазонкой «Моего ответа Осипу Мандельштаму» (1926).

12 Детерминат блоковского инварианта орфического сюжета («Стихи о Прелестной Даме») – мотив невстречи – хронотопически оформляется в цветаевском тексте: «Но моя река – да Светлана Корниенко «пушкиниана» с твоей рекой, / Но моя рука – да с твоей рукою / Не сойдутся, удовлетворенность моя, доколь / Не догонит заря – зари» («У меня в Москве – купола пылают!», «Стихи к Блоку»).

13 Цветаева отправляет Пастернаку «Поэта о критике Светлана Корниенко «пушкиниана»» вкупе с антибрюсовским «Героем труда», возможно ощущая связь этих текстов. «Довез ли Эренбург мою прозу: Поэт о Критике и Герой труда? Не пиши мне о их раздельно, только если чего-нибудть резануло». (Письмо Светлана Корниенко «пушкиниана» Б. Л. Пастернаку от 1 июля 1926 г. [Цветаева, 1997, VI/1, с. 262]). Трансперсональный образ «черни», судящей Поэта в «Поэте о критике», соотносится в сознании Цветаевой с брюсовской «групповщиной»: «Два рода поэзии. Общее дело Светлана Корниенко «пушкиниана», творимое порознь: (Творчество уединенных. Анненский.) Личное дело, творимое вместе. (Кружковщина. Брюсовский институт.)» («Герой труда» [Цветаева, 1997, IV/1, с. 19]).





svedeniya-o-zakazchik-sobranie-zakonodatelstva-sverdlovskoj-oblasti-oficialnoe-izdanie-sedmoj-razdel-k-11-za.html
svedeniya-o-zakazchike-sobranie-zakonodatelstva-sverdlovskoj-oblasti-oficialnoe-izdanie-sedmoj-razdel-k-3-za.html
svedeniya-o-zamene-i-remonte.html